В Старом Осколе зрителями четырёх авторских кинолент и телеэфира с блокадницами в ЦМИ стали оскольские школьники.

Мне кажется, это очень важно сейчас, именно для подрастающего поколения. Говорить на их языке, говорить их словами. Поэтому очень важно, что именно молодые режиссёры принимали в этом участие. И показали все тяготы этой войны и все эти тяготы блокадной жизни. С одной стороны, очевидцы рассказывали своими словами, как они это помнят, как они это видели и переживали. А с другой стороны, молодые люди, молодые режиссёры, молодые артисты показывали это так, как это представляют они.

— Татьяна Иванова, заместитель директора ЦМИ по организационно-массовой работе

Когда в Ленинград пришла война, Евгении Алексеевне Тухватулиной было 4 года. Первое и последнее воспоминание об отце – день, когда он уходил на фронт.

Он был связист, и они на конях почему-то были. Целый взвод. Мама держала меня на руках. И когда дали команду, чтобы они тронулись, мама, державшаяся за уздечку, упала. И вот это я хорошо помню, что мы с ней в пыли в какой-то были, было нехорошо.

— Евгения Алексеевна Тухватулина

8 сентября 1941 года кольцо вокруг Ленинграда сомкнулось. В блокированном городе оказалось более 2 с половиной миллиона жителей, в том числе, 400 тысяч детей. Одна из них – маленькая Женя. Когда эвакуировали детские сады, ее мама, Клавдия Васильевна, не дала забрать дочь.

Прибежала, уже поезд дал гудок, уже отходил. Она увидела меня в окно. Я плакала и за ручонки держалась. Она меня выхватила и вытащила из окна. И мы остались с ней. Все ещё говорили, мол, сумасшедшая мать, а она говорит мне: «Дочечка, папа сказал мне, береги Женю, значит, мы с тобой, если умирать, то будем вместе».

— Евгения Алексеевна Тухватулина

Но они выжили. Обе. Благодаря самоотверженности матери.

Мама варила кисель и ела, а хлеб — мне 125 грамм давали и ей — она все это мне отдавала, а сама на этом клею жила.
Я помню, что он очень вонючий был, до сих пор помню этот запах.

— Евгения Алексеевна Тухватулина

Жила семья на 5 этаже многоквартирного дома. Когда в городе включали сирены, бежали в подвал, там было организовано бомбоубежище. От голода у маленькой Жени стали отказывать ноги, мама носила ее на руках, но вскоре силы покинули женщину.

Сил не было идти в бомбоубежище. Она меня завертывала в одеяло ватное, в матрас, и мы с ней прятались под кровать. Она говорила, что даже если попадёт бомба, от осколков нас спасёт.

— Евгения Алексеевна Тухватулина

Дорога жизни, по которой покидали блокадный Ленинград, привела к поезду. Здесь Клавдия Васильевна обменяла свою шубу на половину маленькой буханки хлеба. В деревне Свиново Калининской области их поселили в дом одной из местных жительниц. На столе была еда.

Мы съели этот чугунок картошки, и вот я помню ее глаза, когда она увидела. Идёт и видит, что пустой казанок, и слёзы у неё полились. Она говорит: «Как это вы смогли, она же горячая ещё».

— Евгения Алексеевна Тухватулина

Закончилась война. Евгения Алексеевна с матерью вернулись в Ленинград. Город ожил, ходили трамваи, ремонтировали здания. Голод оставался, но был уже не таким жестоким. Затем учеба, замужество. Евгения Алексеевна вышла замуж за офицера. Жизнь прошла в разъездах. После смерти супруга в 2001 году, дочь Ольга забрала Евгению Алексеевну в Старый Оскол.

Я до сих пор называю маму «стойкий оловянный солдатик», вот это настоящий оловянный солдатик.

— Ольга Альбертовна Муляр

О тех страшных днях, признается Евгения Алексеевна, напоминают не сны, а выработанные в блокадном Ленинграде рефлексы: доесть все, что на тарелке, прятаться от грозы, которая по звуку так напоминает бомбежки. И особое отношение к хлебу. Вкус блокадных ста двадцати пяти граммов не забыть никогда.

Этот хлеб был, не знаю с чем его и сравнить, во-первых, чёрный был почему-то. Я до сих пор люблю бородинский хлеб, потому что он мне чём-то напоминает Ленинградский вот этот хлеб, и он был такой какой-то клеклый, ешь, сырой он какой-то был. Но вкусный.

— Евгения Алексеевна Тухватулина